Слезилась осень хмурая без краю.
Недавно только перестало лить.
Бабка Марьяна подошла к сараю
Взять хвороста, чтоб печку затопить.

Ей семьдесят один, она еще дерзала,
Хоть и осталось только б горевать, –
Стояла, думала, сама себе сказала:
— И все же как-то надо доживать.

А к вечеру внезапно прояснилось.
На небе серпик месяца возник.
В соседней хате дверца приоткрылась
И вышел из нее седой старик

В потертом кожухе, без шапки,
На небо поглядел. Немного постоял
И старческой походкой шаткой
Тихонько к берегу поковылял.

Пришел он на скалу, заветную когда-то,
Глядел туда, где жил и где любил,
Где было все возвышенно и свято...
А ветер волосы седые теребил.

Но, памяти назло, там стало еще глуше.
Следа от хаты – не найти.
Все тернью заросло и дикой грушей...
Там – не проехать, не пройти.

Но он глядел туда – глаза его слезились, –
Он вспоминал, он думал о своем.
И будто не беда, что сумерки сгустились
И рядом перед ним – обрыв и водоем.

Внезапно в темноте заветного распадка,
Там, в той глуши зажегся огонек...
«Мой Бог! Это она! Это ее лампадка! –
Она поставила лампадку на пенек!»

В порыве, с чувством властелина
Он, про скалистый позабыв карниз,
Воскликнул радостно:
— Христина!
Шагнул два раза и сорвался вниз,

Ударился о выступы гранита, –
Так угодило старику, –
А там, по скату монолита
Свалился в темную реку.

И стихло все опять в смирении,
Лишь хлюпала в расщелине вода...
А над рекой сквозь прорву времени
Мерцала равнодушная звезда...

Еще была весна. Уже все пробудилось.
Для всех живых – желанная пора!
В родном краю Настасья объявилась –
С детьми приехала вчера

В рессорной дорогой карете,
С сопровождающим слугой...
Видать Данила в высшем свете
Уже стоит одной ногой.

Семья прибавилась немножко –
Жизнь полноценная текла:
Алена внука назвала Ерошкой,
А Настя доченьку Христиной нарекла.

Настасье – сорок лет. Даниле – сорок восемь.
Но мать его Алена умерла, –
Болезнь скосила бабушку под осень –
И только до зимы и дожила.

Отец пропал, и Настя это знала –
Печальная была зима:
Марьяна весточку с оказией послала... –
От одиночества наплакалась сама.

Настасья лошадей, слугу и кучера
Пристроила на постоялый двор,
Сама с детьми прошла до „хутора“ –
Таков у них был с сыном уговор.

Ерошка там по зарослям мотался,
Нашел от хаты только бугорок...
Он старину любил, он прошлым увлекался –
Без этого и жить не мог.

Христина к матери подсела
На травку против бывшего двора.
Над матерью тоской висело
Воспоминанье света и добра...

Пора другим за жизнь хвататься:
Пришел и внукам свой черед...
Ерошке было восемнадцать,
Христине шел четырнадцатый год.

По сорнякам исчезнувшей дорожки
Детей на кладбище сводила мать,
Но там могилу дедушки Ерошки
Не так-то просто было отыскать.

Побыть на острове конечно не забыли,
Хоть не застали там ни деда, ни отца.
И даже не было нигде могилы
Для возложенья скорбного венца.

Марьяна, бедная, от радости металась,
Как горлица без правого крыла.
Она теперь совсем одна осталась
И всех своих друзей пережила.

В тот майский день погожий, как бывало,
Она гостей встречала дорогих...
Укрывшись в тень, кукушка куковала –
Отсчитывала время для других.

А на скале стоял, все прошлое жалея,
Все искренне любя вокруг,
Наследник праведный Ерошки и Андрея –
Алены и Христины внук.

Он не уйдет от хортицкого края,
Он с ним достойно будет жить в ладу...
Но тут уже – история другая,
А я, благословив ее, в сторонку отойду.

Перенесусь в свое безвременье,
На грань тысячелетий и веков,
Где общество загнали преднамеренно
Опять же в царство мух и пауков.

Вернусь в поруганную нацию,
Стоящую у гибельной межи,
В растленную, во всем, цивилизацию,
Погрязшую в коварстве и во лжи.

В том обществе – затменье. Так бывает.
Чем дальше, тем тревожней и темней.
Но в сумерках бокалы поднимают
В честь возвращения теней.

Нам только верить остается,
Что все же сгинет эта маета
И к человечеству пробьется
Гармония, добро и красота.

Я знаю, там – вокруг,
В урочищах и смугах,
Коль встречу дух сечевика, –
Внезапно, вдруг, –
Не вздрогну от испуга,
Узнав в нем пахаря и рыбака.

К степному ковылю,
Рукой лаская ветки,
Я припаду, не знающий сохи...
Я вас люблю,
Степные наши предки,
За вашу святость и грехи!

Тебя благодарю,
Уснувший гул столетий,
Минувшее любя издалека,
Как вечную зарю
Над тенью лихолетий,
Как свет в грядущие века.