(отрывок из романа)

В последние дни Пётр Прохорович плохо спал, несколько раз в ночь вставал, закуривал, включал приёмник и, настроившись на волну «Радио Монте-Карло», слушал бесконечные джазовые вариации. Лицо его, осенённое зеленоватым светом шкалы приёмника, отражаясь в прикроватном трюмо, пугало его своим потусторонним холодом.

Он тихо, как рыба, плавал по комнатам своей четырёхкомнатной квартиры, наполненным пульсирующими отблесками уличных фонарей и потому похожим на аквариумы, и ловил себя на том, что страшится прыгающих по стенам узоров от ветвей акации, дрожащих неустойчивых сплетений линий, безмолвных, ненастоящих, зыбких, как водоросли.

Время от времени ему попадался на глаза стол в гостиной, за которым он потчевал в пятницу изменника Лупиноса. Разорённый, с хаотично расставленной смердящей грязной посудой, с окурками, брошенными, где попадя… Стол так и стоял неубранным с той минуты, как Нора умотала с председателем цехкома. Там же, утопая одним углом в салатнице, валялась телеграмма: «Я ушла с Михаилом зпт не могу больше зпт не делай глупостей тчк Нора тчк»

— Сволочи вы все! — Вслух подумал Петлюк. — Каждый за себя старается!

Он взглянул на сервант, где в темноте среди поблёскивающего хрусталя, виднелась карточка десятилетней Иринки. Чувство неопределённой боли и сожаления касалось иногда Петлюка. Но как человек решительный, враг сантиментов, он упрямо отгонял тоску по дочери и, если мысль о девочке опять возвращалась, науськивал на тоску яростную ненависть к первой жене Надежде и предательнице Норе.

Иногда в такие аквариумные ночи он ослабевал в борьбе с самим собой и тогда им овладевали воспоминания, подкрадывавшиеся тихонечко, как тени, из закоулков памяти, и ему становилось не то чтобы страшно, слова этого и заключённого в нём понятия он не понимал, а как-то не по себе. Так, однажды перед ним кандальным строем прошли годы, когда он, молодой перспективный следователь, всегда державший хвост по ветру, пошёл в гору – тридцать седьмой, тридцать восьмой, тридцать девятый… Особенно часто приходило на ум первое успешно раскрытое дело, после которого с ним стали считаться. Оно зримо, словно завершилось вчера, всплывало в памяти.

В то пасмурное сентябрьское утро далёкого тридцать седьмого года Петлюка вызвал начальник третьего отдела.

— Вот вам работка срочная, товарищ следователь. Постарайтесь быстро закруглиться и сразу доложите об исполнении!

Начальник отдела вручил Петлюку мешочного цвета скоросшиватель, где были подшиты три сиротливые бумажки – анонимное письмо на паровозного машиниста Харченко, махрового диверсанта и врага народа. Это он, Харченко, вывел из строя две недели тому назад паровоз «ЩТ»-0369. В верхнем левом углу анонимки красовался фиолетовый регистрационный штамп и резолюция начальника отдела красными чернилами: «В расследование». Дата и подпись. Затем ордер на арест гражданина Харченко Н.А. и протокол ареста именно этого нехорошего советского гражданина.

Петлюк расписался в журнале и козырнул.

— Иди, работай! — Благословил его начальник отдела, и Пётр по-большевистски приступил к выполнению должностного задания. Он звонил и приказывал, категорически запрашивал и ультимативно предлагал…

Уже через час конвоир ввёл Харченко на первый допрос.

— Садись! — Радушно предложил Петлюк, протягивая ни живому, ни мёртвому паровознику пачку смердючего «Волго-Дона». — Закуривай и не волнуйся. Мне надо посоветоваться с тобой кое о чём. Я тут одну контру хочу прищучить. Например, так… Допустим, нужно вывести из строя паровоз. Что контра может сделать?

— Да чего проще! — Отвечал повеселевший Харченко, понимая, что ему, собственно, ничего не грозит. — Ну, заклинил бы предохранительный клапан. Подшуровал бы, как следует, в топке и соскочил бы в чистом поле – полюбоваться в сторонке… Распёрло бы котёл на раз…

— Так. Хорошо. А «ЩТ» тоже можно таким способом кокнуть?

— Ну да! Какая ж разница. Любой паровоз.

— Ну, ты кури-закуривай! Теперь мне ещё вот что скажи, — продолжал следователь, что-то весело записывая, — ты в дизелях разбираешься?

— Угу! Есть немного…

— А как, дизель испортить можешь? Расскажи.

— Справлять трудно, спортить – пустяк! Спусти воду из рубашки охлаждения и погоняй с часок. Там ему и крышка. А для чего это всё? — Поинтересовался-таки Харченко Николай Александрович.

— Ой, как надо, товарищ Харченко! Знаешь сам, дела у нас важные! На вот, подпиши, что верно записано с твоих слов…

Харченко взял ручку, глубоко опустил её в медную чернильницу, отряхнул о бортик лишние чернила и крылышко давно утопшей мухи и, обстоятельно выводя нарядные ализариновые буквы, расписался.

— Хорошо пишешь, где науку-то изучал? — полюбопытствовал Петлюк, пододвигая скоросшиватель.

— Какая там наука, четыре года в ЦэПэШа отходил…

— А! Понятно, — пробормотал Петлюк, подёргал уставшие от долгой писанины пальцы и, откинувшись на спинку стула, затянулся «Волго-Доном».

— Вот видишь, гражданин Харченко, ты думал, что всё обойдётся, останется шито-крыто… Но нет, ЧеКа вас, подлецов, до одного переловит!…

— За что?! — Неслышно побелевшими губами пробормотал Харченко, наконец, сообразив, как его купил следователь.

— Молчать, предатель, — гаркнул на него вдруг ставший недоступно-грозным Петлюк и, нажав кнопку звонка, вызвал конвоира.

— Уведите эту контрреволюционную падаль! — скомандовал он чётко и презрительно, аккуратно накалывая листки протокола допроса на проволочки скоросшивателя. Взглянул, набираясь сил и уверенности, на портрет Учителя в полный рост, с рукой, заложенной за обшлаг строгой шинели. Захватив дело, поспешил на доклад к начальнику.

— Молодец! — Пролистав бумаги, похвалил руководитель. — На вот, возьми! Ещё одно срочное дело. Враги народа не дремлют, и партия надеется, что мы, чекисты, оправдаем доверие партии и народа…

— Слушаюсь! — Отчеканил Петлюк. — Разрешите идти?

— А куда ты так спешишь, Петлюк?

— У меня жена должна вот-вот родить. В роддом, что на Артёма, надо бы забежать…

— Ну, тогда валяй! — Разрешил начальник отдела. — Желаю хлопца. Пусть ещё один чекист подрастает!…

Но получилось всё наперекосяк. Надя в тот же день родила, но мёртвого мальчишку. Да и сама еле выкарабкалась. Забрав её через недельку домой, Петлюк даже на работе отпросился на пару дней, ухаживая за женой, пока не приехала её мать из-под Апостолова, и вопрос ухода за больной Надеждой разрешился сам собой. В один из этих неожиданно свободных дней Пётр не удержался и похвалился перед Наденькой успешным раскрытием дела паровозного диверсанта Харченко. Надежда ахнула, когда Пётр рассказал, как ему удалось перехитрить мужика. Когда же он добавил, что гад уже получил свои девять граммов, жена расплакалась, и с этого времени их безмятежной любви пришёл конец. Петлюк озлился на жену, и жизнь их, до того протекавшая без происшествий, вдруг запестрела скандалами, и так они гыркались, пока не началась война.

Когда с первых дней гитлеровского нападения в город на Днепре пришла большая суета, семья Петлюка, заработавшего за добросовестную работу свою первую шпалу, распалась естественным путём.

— Иди, гнида, откуда пришла!… Ты мне не пара, — вызверился однажды Пётр и вытолкал Надежду на улицу. Поплакала Надя, да и подалась ночевать к подруге… А в субботу забрала вещички и переехала окончательно.

С тех пор Петлюк практически дома не бывал, даже ночевал в НКВД. Квартиру хорошенько запер, поменяв замок. У энкаведистов чуток ниже Малого Базара с год перед войной было построено прекрасное четырёхэтажное здание Управления. Под ним были обширные подвалы, оборудованные как тюрьма. В эти подвалы весь июль свозили всяких подозрительных людей, пойманных на дорогах или в лесопосадках. Были и такие, кто бросил военную службу, а были и бандиты, очень оживившиеся перед приходом немцев. Но был и многочисленный профильный контингент – всякая антисоветская контрреволюционная шушера, поспешно отловленная в ходе эвакуации. Некоторых из них ещё до войны не по одному году пасли, надеясь выявить связи, явки и базы…

Патрули истребительных отрядов шастали в пригородных лесопосадках, на улицах, базарах, а то и в обычных городских дворах перед многоэтажными домами Соцгорода или Жилмассива, задерживая, а то и расстреливая на месте «распространителей панических слухов». Никто никаких протоколов задержания или применения высшей меры не составлял. Оставленных в живых сдавали в Управление, а для списания патронов, израсходованных на расстрелы на месте, писалась на клочке бумаги рапортичка.

Борцы с паникёрами сами, приходя домой после дежурств, рассказывали домашним страшные, панические вещи. Город переполняли жуткие слухи о неотвратимом приближении огромной фашистской армии, какого-то вермахта, который устроит всем, кто не эвакуировался, «конец света»… Больше всего в эти россказни верили всякие начальники и командиры, кто по долгу службы не смог откатиться в тыл, а остался, как говорится, на боевом посту…

18-го августа жизнь в городе затихла в ожидании захватчиков и грохот боя доносился лишь с Хортицы, где мужественно отражали атаки немцев зенитчики 16-го зенитно-артиллерийского полка, да постреливали на Правом берегу близ плотины ДнепроГЭСа, где немцы всё настойчивее прощупывали оборону 157-го полка НКВД, охранявшего подступы к жемчужине советской энергетики.

Ранним августовским утром на трамвайных остановках среди рабочих, которые спешили на смену на заводы, пополз упорный слух вроде немцы уже не только в поселке Верхняя Хортица, но уже и на самом острове. Дескать, прорвались на Хортицу по мосту через Старый Днепр. Кто «паникеров» слушал, кто не слушал, но, прибыв на работу, взялись по-заведенному варить чугун и прокатывать стальные листы. Ближе к полудню со стороны острова Хортица была слышна частая канонада и шум боя. Над городом то и дело возникали немецкие самолёты, но бомбили не город, а подступы к плотине ДнепроГЭСа.

В середине дня на металлургических гигантах вдруг наступила внезапная и полная тишина, потому что отключились генераторы Днепрогэса, энергообеспечение запорожской промплощадки и города прекратилось… В домнах и мартенах намертво застывали металл и шлак, замерли краны и погасло освещение в цехах. В кабинетах начальников и на столах диспетчеров умолкли телефоны.

Народ покрутился какое-то время в ожидании распоряжений и указаний, но никаких разъяснений не последовало, и люди потянулись вначале в раздевалки, а затем на трамвайные остановки. Понятно, что трамваи стояли обесточенными, и народ направился по домам пешком… А до дома было самое малое – 10-12 километров…

Зенитчики 16-го особого зенитно-артиллерийского полка загодя, в начале августа выдвинули наблюдательные посты на расстояние нескольких километров от охраняемой ими плотины ДнепроГЭСа промплощадки. И исходя из главной задачи – охраны ДнепроГЭСа и металлургических предприятий – расставили батареи. Первая батарея обустроила свои позиции на северных подходах к плотине на правом берегу Днепра на площадке подъезда к бывшему Кичкасскому мосту. Вторая расположилась немного западнее здания ГЭС, в направлении села Верхняя Хортица. А третья – в центре острова Хортицы, контролируя также подходы к мосту через Новый Днепр. Четвёртая и пятая застолбили места на левом берегу Днепра, прикрывая металлургические заводы с севера. Шестая батарея охраняла на Хортице подходы к мосту Стрелецкого через Новый Днепр.

А в это же время энкавэдисты подожгли, а затем взорвали здание управления НКВД вместе с заключёнными. Петлюк был одним из отличившихся сотрудников при выполнении этого важного задания. По его инициативе для того, чтобы подследственные преступники не разбежались, их перед ликвидацией надёжно связали, облили бензином и хладнокровно сожгли заживо в подвале. Затем подожгли и само здание, чтобы гарантированно уничтожить архив, который не успели вывезти в тыл…

Похвалил его тогда перед строем, измазанного сажей и очень уставшего, легендарный секретарь горкома партии Пётр Николаевич Комаров, лично наблюдавший за уничтожением здания, архива и преступного элемента и давшим на эту операцию санкцию…

Хорошо горело новенькое здание, щедро политое бензином на всех этажах. Огромный чёрный смерч дыма поднимался над Малым Базаром, а на высоте ветерок сносил его в сторону улицы Грязнова и Пристани. Но пожар пожаром, а в помещении Первого отдела и его архива было заложено ещё и несколько килограммов взрывчатки.

Первый секретарь, нервно прохаживаясь на безопасном расстоянии от полыхающего спецобъекта, наконец, убедился, что пожар сделал основную работу, и дал отмашку на подрыв. Рвануло эффектно и мощно. Вылетали недогоревшие оконные рамы, рушились перекрытия. Крыша осела и провалилась внутрь здания, увлекая за собой стены четвёртого и частично третьего этажей. Дело было сделано.

— Куда прикажете направить ликвидационную команду? — спросил подчёркнуто на «вы» у Комарова Леонов, главный чекист города, руководивший успешно выполненным мероприятием.

«Куда, куда – в крематорий!» — зло подумал Комаров, но взял себя в руки и сказал вполне спокойно: — Валентин Иванович! Ты меня удивляешь. У тебя сейчас главное – ДнепроГЭС. Там твой сводный полк, там необходим каждый штык и каждый наган.

Впрочем, если будет возможность, откомандируй пяток самых хладнокровных и ответственных в СМЕРШ. Ну что я тебе лекции читаю. Немец на Хортице, с минуты на минуту будет в городе. Грузитесь в свои «буржуйские» экипажи и большими прыжками на Шестой посёлок… Ни пуха, ни пера!…

Леонов подошел к всё ещё томящимся в строю ликвидаторам.

— По машинам!

Строй тотчас распался и народ хаотично рванул через улицу к трём «ЗИС-5», оборудованным для перевозки заключённых. На этот раз в кузовах воронков вместо антисоветского элемента скрючились отборные сотрудники органов, цвет Запорожского НКВД.

Сам Леонов молодцевато вскочил в кабину первой машины и колонна тронулась в Соцгород.

Комаров внешне спокойно сел в горкомовскую Эмку и укатил в обком на совещание с неожиданно прибывшим ночью Главкомом Юго-Западного направления маршалом Советского Союза Будённым. В обкоме уже вторую неделю, после внезапного вызова Первого секретаря обкома Матюшина в Киев, командовал друг Комарова Андрей Павлович Кириленко, второй секретарь обкома. Солнце стояло по-летнему почти в зените, источая благодатный августовский зной. С Хортицы доносилась артиллерийская пальба. Немец мог появиться на улицах бесхозного города в любую минуту.

Народ по такому случаю устроил разнузданный грабеж магазинов и складов. Проезжая по Карла Либкнехта, Пётр Николаевич хотел было тормознуть у магазина «Хлеб – бакалея», из дверей которого десятки людей, в основном крепких мужиков, невесть как открутившихся от мобилизации, тащили мешки с мукой, крупами, сахаром. Дебелые тётки пёрли коробки макарон и даже ящики с бутылками «Нарзана». Хотел выйти и пальнуть из нагана в эту озверевшую толпу хотя бы для самоуспокоения. Но шофёр понял намерение шефа и отрицательно покачал головой, дескать, нельзя, растерзают на раз…

— Будь человеком, тормозни на минуту! — приказал-попросил водителя. Тот нажал на гальма.

Опустив стекло, Первый секретарь высунул волосатую руку и с наслаждением расстрелял обойму в клокочущее человеческое непотребство. Никто даже не обернулся на выстрелы, лишь одно витринное стекло лопнуло легко, почти беззвучно, некрасиво опав у стены, и похабно, разбросав отвратительные варикозные ноги, осела у ступенек магазина красномордая тётка, рассыпав сумку то ли с сахаром-песком, то ли с манной крупой…

— Поехали! Сейчас кугутня недобитая богует. Выходит, зря мы их четверть века перевоспитывали. Только в шлейке ходить могут. Ничего, мы ещё вернёмся. Всем воздадим…

Алексей Кириленко, тридцатипятилетний голубоглазый здоровяк, подающий большие надежды в смысле партийного роста, уже второй секретарь Запорожского обкома, нервно докуривая «казбечину», топтался у стола в овальном зале заседаний на втором этаже обкома партии. Во главе знакомого партийцам длинного как взлётно-посадочная полоса аэродрома стола вольготно расселся в неказистом казённом кресле Семён Михайлович Будённый.

Увидев нового человека, маршал радостно улыбнулся, отодвинув исчёрканную цветными карандашами карту-километровку города и окрестностей. Пригоршня карандашей разбежалась по столу, часть их сумела спрыгнуть на пол…

— Ну что там, на свежем воздухе? — нетерпеливо спросил Семён Михайлович, вынув из хорошо початой коробки «Казбека» папиросу и постукивая её мундштуком по поверхности стола, чтобы тщательно вытряхнуть табачную пыль.

— Да я и сам без всякой связи остался. — Негромко ответил Комаров. — Слышно только, что на Хортице бой продолжается, возможно, наши зенитчики ещё ерепенятся…

— Ну а ты тогда, секретарь, сам чем занимался полдня?

— Я это, товарищ маршал, управление НКВД ликвидировал…

— То есть, если я правильно понял, вместо того, чтобы защищать плотину и промплощадку, ты полк здоровых мужиков на подтирание говна завязал?

На помощь ошарашенно озирающемуся Комарову пришёл друг ситный Кириленко.

— Ну кто вам только такое сказал, Семён Михайлович? Сводный полк НКВД геройски бьётся за удержание гидростанции, а в спецоперации было задействовано всего лишь… сколько, товарищ Комаров?

— Три десятка сотрудников. Все получили новые задания и приступили к выполнению… Сейчас во главе с Леоновым на пути в Соцгород…

— Ну вот, видите, Семён Михайлович, все основные силы на защите ДнепроГЭСа…

Будённый устало зевнул, отрешённо побарабанил по столу пальцами, подкрутил правый ус.

— Время течёт, как вода. Уже шестнадцать ноль-ноль. Убивает отсутствие связи. Что докладывают посыльные? — обратился маршал непонятно к кому.

— Разрешите мне, Семён Михайлович, — на правах хозяина кабинета встал, одёрнув гимнастёрку, Кириленко, — только что прибыл мотоциклист с острова Хортица. Доложил, что бой практически закончился. Обе батареи – шестая и третья – полегли полностью, с десяток бойцов третьей батареи вроде на двух лодках перебрались на правый берег в районе Верхней Хортицы и попробуют пробиться к своим у плотины… Немец обустраивает плацдарм на Хортице…

— А что с мостом через Новый Днепр?

— А-а…мост… Нет больше моста Стрелецкого… Всё-таки, сумели подорвать… Мотоциклист еле проехал на Левый берег, мост был битком забит гражданскими и ополченцами… Молодцы, кто взорвал! Красивый был мост, очень красивый… — отчётливо ответил Кириленко, зачем-то массируя себе виски загорелыми руками.

В этот момент за окнами глухо забухали неблизкие взрывы. Стёкла жалобно задребезжали, но уцелели благодаря дальности события.

— Что за обстрел? — вскинул брови Будённый.

— Немец, гад, на Хортице уже, как дома, расселся. Оттуда и дубасит… — продолжил пояснять Кириленко.

На улице опять шарахнуло, на слух значительно ближе.

— Так это же где-то рядом с нами гансы землю роют. Товарищи руководители! Надо побыстрее закончить разбор обстановки и перебазироваться ближе к плотине. Надо не допустить захвата ДнепроГЭСа и перескока по нему противника на Левый берег.

Буфетчица по знаку Кириленко занесла поднос, нагруженный бутербродами и стаканами с чаем. Мужики без приглашения потянулись к стаканам и разобрали скромную снедь.

Опять за окнами пару раз напомнили о себе разрывы снарядов.

— Значит так… — Сказал, вытирая усы носовым платком, Будённый. — Ток в обед отключили? Отключили. За истёкшее время должны бы уже обеспечить подготовку турбин к выведению из строя… Кто там у нас на Правом берегу командует?

— Предгорисполкома товарищ Скрябин и, судя по времени, уже добрался и руководитель сводного полка НКВД товарищ Леонов. С ними связь через посыльных мотоциклистов. — подал голос Комаров…

— Как будут выведены из строя агрегаты станции? — продолжил выяснение остановки маршал. — Готовы ли к подрыву моста с правого берега? Закончено ли минирование тела плотины?… Вчера же все команды прошли…

— Вроде каким-то образом замкнут генераторы «на себя», то есть всё там поперегорает на-вухналь… У меня по физике тройка была, сам это не совсем ясно представляю. Но главинжу Шацкому мы полностью доверяем. Надёжный, преданный делу партии большевик… Он мне ещё до обеда, когда решали по отключению энергоснабжения города и промплощадки, докладывал, что минирование плотины и моста закончено. Правда, кто даст команду включить рубильник? Ведь потом обратного хода уже не будет до полной победы над врагом. Дело исключительной государственной важности… — пояснил Андрей Кириленко.

За окнами, примерно на углу улиц Тургенева и Розы Люксембург, грохнули почти одновременно два артиллерийских разрыва. Стоявшие у стола Комаров и Кириленко инстинктивно присели.

— Ну вы и бздуны, едрёна мать! — засмеялся Семён Михайлович то ли насчёт того, что присели, то ли из-за их нерешительности по взрыву электростанции. — Я дам добро, пиши, Андрей!… Ещё утром я от товарища Сталина окончательное благословение получил. Ставка в курсе… Пишите:

Товарищу Шацкому Г. А.,

Командиру охранного полка НКВД

Приказываю:

Первое. Вывести из строя генераторы в 18.00.

Второе. Взорвать мост с правого берега на плотину в 19.00.

Третье. Взорвать плотину в 21.00.

Исполнение доложить лично в 22.00 в помещении горкома партии.

Главком Юго-Западного направления

Маршал Советского Союза                С. Будённый

Вот то-то и оно! Учитесь жить, хлопцы… Кириленко, печатай приказ в трёх экземплярах и пошли для уверенности двух мотоциклистов разными дорогами…

И будем заканчивать трали-вали, пока по башке не получили, где-то рядом колотят… Я уже не буду заезжать в штаб фронта, поеду прямо в Днепропетровск, там, полагаю, не легче. Танки сопровождения заправлены? Проскочим Левым берегом, через Синельниково!

Напечатали? Давай подпишу! Вперёд!… Так-растак, перетакивать не будем… Схожу руки вымою, а вы пока определяйтесь, на каком мы небе…

… В начале августа директор ДнепроГЭСа Касьянов и главный инженер Шацкий удостоились чести быть вызванными в обком партии. Немецкая лавина стремительно приближалась к Днепру, не встречая серьёзного сопротивления растерявшейся Красной Армии.

Находившийся в городе заместитель предсовнаркома СССР Первухин в присутствии второго секретаря обкома Кириленка оглоушил новостью. Москва уже не предлагала ускорить демонтаж и эвакуацию турбин и ценного оборудования ГЭС, а поставила задачу подготовить взрыв плотины ДнепроГЭСа.

Причём, надо было устроить такой взрыв, чтобы помешать немцам использовать плотину для переброски войск, и в то же время так взорвать, чтобы после войны быстро восстановить гидроэлектростанцию. Посовещавшись с вызванными на совещание работниками Наркомата электростанций и «Днепрэнерго», решили заложить взрывчатку в верхнюю потерну (туннель в теле плотины, соединяющий правый и левый берега). А чтобы взрывная волна пошла в нужном направлении и разрушила только несколько пролетов сливной части плотины, а вместе с ней – и мостовой переход, место закладки взрывчатки отделить с обеих сторон мешками с песком…

Ну и закрутилось.

Управление тыла по приказу начальника инженерных войск генерала Леонтия Котляра выделило и доставило автомобилями на эн-ский подмосковный аэродром 20 тонн тола. 12-го августа лётчики получили команду перебросить сверхважные и сверхсекретные ящики в Запорожье.

Грузоподъемность «ТБ-3» – 4000 кг. Авиаторы прикинули – это значит, восемьдесят мешков по 50 кило. Понадобится три рейса двумя самолётами. 13-го и 14-го вышло по-намеченному – слетали на Мокрянский фронтовой аэродром под Запорожьем без приключений, перевезли благополучно 16 тонн.

14 августа подполковника Бориса Эпова вызвал начальник инженерных войск Главного военно-инженерного управления генерал Леонтий Котляр и предложил подготовить расчёты о выводе из строя Днепровской ГЭС путем разрушения плотины, моста через аванкамеру и машинного зала. В конце разговора генерал приказал Эпову вылететь завтрашним утром специальным самолетом в Запорожье с приданными двумя младшими лейтенантами для подготовки и выполнения намеченных разрушений.

— Все необходимые указания начальнику инженерных войск Южного фронта полковнику Шифрину я уже передал, — заверил генерал Котляр. — И не забудьте, что сигналом на выполнение задания будет отход на левый берег 157-го охранного полка НКВД при подтверждении ситуации специально выделенным вам для связи с полком начальником отдела инженерного управления штаба Южного фронта подполковником Петровским…

15-го августа мало того, что один борт «ТБ-3» кто-то забрал, так ещё и трёх пассажиров пришлось брать. Поэтому заправились не по полной программе. На мешках с толом вольготно разлеглись в свободных позах подполковник Борис Эпов и два младших лейтенанта-взрывника.

— Слышь, товарищи пассажиры, — воспитанно кашлянул командир бомбардировщика, скосив глаз на три шпалы подполковника Эпова, подпиравшего спиной бухту бикфордова шнура, — у кого спички, зажигалки – сдать мне без пререканий. По прилёту – верну…

Пассажиры дружно заржали.

— Мы, командир, догадались, на каких перинах отдыхать будем. Не боись…

— Опять-таки, наверху прохладно будет, а гудеть добрых пять часов. Так вы брезентом укройтесь, когда замёрзнете. Стяните с мешков и – на себя… Поняли? Грузу ничего не будет, дождь не предвидится, а вы продрогнете ненароком… Пить захотите – вон ящик с «Нарзаном»…

К вечеру благополучно приземлились в Мокрой. «ТБ-3» уверенно подрулил к ангару. Московские гости дружно побежали за угол ангара облегчить души.

— Как мало надо для счастья, — засмеялся один из лейтенантов, — еле дотерпел. И выйти не выйдешь, и жмёт – прямо зубы чешутся…

Застегнув что надо, Эпов первым делом заглянул в ангар и убедился, что основная часть груза аккуратно заштабелирована в углу просторного помещения. Навстречу Эпову уже торопился приданный ему для связи с полком НКВД подполковник Петровский.

Оставив пилотов сдавать груз, командированные последовали за Петровским в командный пункт аэродрома, где их ждала легковая машина для поездки в штаб Южного фронта.

Утро 16-го началось с планёрки у главинжа ДнепроГЭСа Григория Шацкого. Обсуждали практические тонкости планируемого взрыва.

Народу набралось полный кабинет. Начальник инженерного управления Южного фронта полковник Шифрин, подполковник Эпов, сапёрный капитан, заместитель командира полка НКВД майор Косачёв, приданный Эпову для связи с полком НКВД подполковник Петровский, заместитель Шацкого Христенко и начальник охраны ДнепроГЭСа.

— Надо взорвать так, чтобы не допустить использование немецкими войсками плотины для переброски сил и техники, и в то же время оставить возможность после войны быстро восстановить её, — подытожил обсуждение Шифрин. — И хотя практики подобных взрывов нет, как нет и времени на академические расчеты, тем более на какие-либо пробные или лабораторные исследования, но приказ ГКО надо выполнять. Будем считать, что выделенных 20 тонн тола хватит для аккуратного разрушения плотины… За работу, товарищи!…

Решили всем составом совещания сходить на место и определиться конкретнее.

Массивные металлические ворота открылись, и из двора за машинным залом группа экспертов попала в верхнюю потерну – туннель в бетонном теле плотины высотой три с половиной метра и шириной метров пять. Этот туннель расположен в середине плотины на глубине более тридцати метров ниже проезжей части и служит для наблюдения за поведением бетонной толщи плотины и для служебного сообщения между правым и левым берегом.

— Ну что, товарищи, затихли? Страшновато? — Улыбнулся Григорий Шацкий. — Вот на эту стену давит водная толща высотой в тридцать метров, так что давление на каждую точку здесь три атмосферы…

Бетонные стены потерны выглядели влажно, но вода в открытую нигде не струила. Против августовской дневной жары на улице в потерне чувствовался сырой подвальный холод. На потолке потерны на расстоянии в каждые полсотни шагов тускло светились электролампы. Под ногами шуршал песок и мелкие осколки бетона. Стены навечно сохранили следы деревянной опалубки.

— Первоклассный бетон, — похвастался Григорий Андреевич, любовно поглаживая прохладную стену туннеля, — ежесекундно через стыки сквозь всю плотину просачивается не больше стакана воды!… Представляете? Ведём постоянные замеры…

«Экскурсия» медленно шла в сторону левого берега. Через равные промежутки на стене были выписаны красной краской номера пролётов.

Борис Эпов мысленно восхищался невиданным качеством бетонной громады и размышлял, как это чудо инженерной мысли разрушить таким щадящим образом, чтобы в нужное время, когда победа повернётся к нам своим светлым ликом, как можно быстрее и легче восстановить ДнепроГЭС.

Тихо и осторожно, как по мавзолею на Красной площади, шли потерной палачи ДнепроГЭСа, которым предстояло вскоре привести в исполнение приговор ГКО. Медленно вёлся и непростой разговор.

— Ну вот, товарищи, нужная горизонтальная отметка, — продолжал Шацкий, — это конец монолитной части плотины. Дальше пойдут быки, несущие водопропускные затворы. Здесь наиболее слабое место и разрушения будут вполне щадящими…

— Ну вот и хорошо, — согласился Эпов, — давайте от этого репера отмерим метров 30-40. Да, от этого знака. Над нами 10-й бык, от него и наметим фронт укладки мешков с взрывчаткой. У нас 400 мешков. Пусть фронт закладки тола займёт 35-40 метров… С каждой стороны, с западной и восточной, закупорим песком, мешков по сто с песком, думаю, будет достаточно, чтобы взрывная волна не разбежалась по потерне, а пошла на разрушение вверх и в стороны…

Молоденький капитан, с усиками под Чапаева, замначштаба 516-го отдельного инженерно-сапёрного батальона, приданного для обеспечения работ, спросил, как бы для перепроверки собственных сомнений: — А что, бывает, что и не хватает мощности для выполнения задания?

Борис Эпов рассмеялся: — Ещё как бывает. Помню в декабре 31-го взрывали храм Христа-Спасителя. Так с первого раза только окна повышибало и поповскую перхоть из закутков выдуло. Пришлось ещё и ещё повторять закладки взрычатки, пока не управились…

— Товарищ капитан, сколько зисов сможете привлечь завтра с утра под перевозку тротила? — спросил Эпов представителя инженерно-сапёрного батальона. — Надо не меньше восьми «ЗИС-5».

— Где их столько взять? Разве что у зенитчиков машин пять попробую с утра одолжить, у них всё равно снаряды на исходе, подвозить нечего…

— Отлично. Тогда за две ходки всё с Мокрой и заберёте. Теперь о разгрузке. Машины зайдут в потерну с левого берега, сапёры разгрузят мешки, но грузовики задом выехать обратно не смогут, здесь не развернуться. Поэтому будем разгружать плотненько у северной стены, а порожние зисы выедут вперёд через тот портал, где мы с вами зашли, вернутся на левый берег по плотине и опять в Мокрую за остатком взрывчатки.

— Логично, — согласился Шацкий, — однако, предлагаю вернуться и чего-нибудь перекусить…

Живописная экскурсионная группа развернулась и, устало обмениваясь впечатлениями, направилась к выходу из потерны.

Утром 17-го Шацкий позвонил в штаб 516-го инженерно-сапёрного батальона и напомнил о выполнении срочного приказа из Москвы. Пока утрясали то да сё, прошло пол дня. Наконец, после обеда на площадку перед шлюзом прибыло пять тяжело гружёных зисов. Мешки с толом были кое-как укрыты обрывками грязных, давно списанных брезентов.

Григорий Шацкий и Борис Эпов с предтавителем инженерно-сапёрного батальона ждали на Левом берегу у въезда в верхнюю потерну. Неподалёку у газона разлеглись, покуривая и балагуря в ожидании команд, человек двадцать сапёров, выделенных батальоном на обеспечение секретной операции.

Увидя, что с прибывших грузовиков пососкакивала охреневшая от жары, жажды и дискомфорта в ширинках охрана, сразу устремившаяся к кустам сирени, сапёрный капитан махнул своим сапёрам, вскочившим с травы и оправлявшим ремни.

— Рота, строиться! В колонну по три становись! За мной – шагом марш!…

Сапёры, позёвывая, построились и поплелись за капитаном к порталу потерны.

Сомлевший от жары часовой, охраняющий вход в потерну, вяло отошёл от портала, чтобы пропустить начальство, сапёров и машины.

— Заезжай за нами! Аккуратненько только! — скомандовал Шацкий и последовал с Эповым за сапёрным капитаном и группой сапёров в тёмный зев туннеля через разверстые ворота.

Вот так в 15.35 в портал верхней потерны осторожно проник первый зис. За ним медленно втянулись и остальные. Хорошо, что взрывники пошли впереди машин – за последним зисом висело такое облако выхлопа, что шофёру практически было нечем дышать, и он самозабвенно, пока никто не слышит, матерился, поминая Интернационал, МОПР, КИМ, Лигу наций и всё прогрессивное человечество во главе с Политбюро…

Через час пустые зисы собрались на площадке перед входом в потерну на Восточном берегу Днепра у здания ДнепроГЭСа. Сапёры отдыхали в тенёчке. Хотя солнце уже покатилось на запад и дело шло к вечеру, жара стояла не просто тридцатиградусная августовская, а полыхала как топка паровоза на участке подъёма. На небе – ни облачка. Чайки, обычно активно рыбачащие по целым дням, и то куда-то попрятались.

Шацкий, Эпов и сапёрный капитан подвели итоги первого этапа работы. Доставлено из Мокрой 15 тонн тола. Мешки выгружены в намеченном месте потерны на фронте 30 метров. Доставить оставшиеся 5 тонн сегодня не представляется возможным.

— Значит, так… Завтра с утра доберём с Мокрой остаток и будем окончательно укладывать и замуровывать песком, — рассуждал некурящий Эпов. Шацкий достал из пачки «Беломорканала» последнюю папиросу и с наслаждением раскурил. Как всякий культурный советский человек, смяв пустую пачку «Беломора», сунул её в карман, чтобы выбросить в подходящем месте.

— Сколько у нас есть времени на всё-про-всё? — спросил сапёрный капитан?

— Ты б же нам сам и сказал, сколько осталось… Вы же рядом со штабом фронта квартируете… — печально ответил Григорий Андреевич.

— Счас об этом кукарекать опасно, СМЕРШ не дремлет… Но, видать, с неделю точно есть…

— Ну тогда определённо успеем, — глубоко вздохнул Эпов. — Надо машины отпускать…

Сапёрный капитан позвал сержанта, старшего транспортной группы, и разрешил возвращаться в расположение зенитчиков. Объяснил, как выехать на плотину и вернуться на Левый берег.

— Я позвоню вашим насчёт завтра. Две машины хватит…

Дребезжащие бортами и болтами зисы легко укатили по назначению.

В ночь на 18-е с запада стало доноситься громыхание немецких танков и машин. Наблюдательные посты зенитчиков тотчас телефонировали в полк о грозных шумах. В штабе полка, правда, решили, что молодые, необстрелянные ребята паникуют.

Поэтому в четыре утра командир и комиссар полка лично выехали полуторкой на место, чтобы подбодрить молодых бойцов. Однако поехали не на Правый берег через Хортицу, а Левым берегом в Синельниково. Там их и повязали да в трибунал…

А третья батарея осиротевшего полка ровно в пять утра приняла бой с немецкой танковой колонной, беспрепятственно заползавшей на Хортицу со стороны села Бабурки по брошенному без охраны мосту через Старый Днепр. Вокруг Бабурки в окопах располагались ополченцы, но при виде фрицев они побросали свои позиции и рванули изо всех сил к мосту. Противник не стал истреблять небритых мужиков в помятых пиджаках и грязных картузах, а спустил с брони десяток проводников, которые, улыбаясь и непонятно галдя, смешались с толпой, сигналя танкам. После чего техника начала втягиваться на мост, терпеливо тесня и толпу эвакуирующихся пешим ходом криворожцев с узлами домашнего скарба и детьми, и обалдевших от вегетарианского поведения врага ополченцев, и стадо колхозных симменталок, угоняемых на восток невыспавшимися доярками и сдержанно матерящимся бригадиром, и невоспитанно гадящих на проезжую часть моста, фривольно задирая нечёсаные хвосты в репьях и остюках.

Зенитчики не верили своим глазам. В стекающей с моста ярмарочно-пёстрой толпе медленно, распихивая коров и ополченцев, продвигались настоящие вражеские танки!

В батарее к тому часу произошли большие диалектические перемены. Командир батареи Тюлькин, когда ночью загудели немецкие танки, тотчас доложил в полк об угрозе атаки. Командир полка относился к Тюлькину по-свойски, потому что они были из одного села и к тому же свояки. Так что он ему прямо сказал:

— Не будь дурком, хапай любой транспорт и рви когти в родное село. Немец придёт, не съест. Хуже, чем было, не будет!… Я лично такое решение для себя уже принял!…

Капитан Тюлькин вызвал младлея Захарченка и приказал исполнять обязанности командира батареи, пока он отвезёт в штаб полка на Левый берег секретные приборы наведения, чтобы, случай чего, не достались врагу.

Затем Тюлькин вскочил в полуторку и, бешено газуя, помчал на Левый берег. Там и угодил в руки патруля…

Захарченко не растерялся.

— К бою, прямой наводкой, по танкам, бронебойными…

У зенитчиков, вооружённых 76-миллиметровыми зенитными орудиями образца 1915 года, случайно оказалось четыре бронебойных снаряда. Вчера ещё лупили по Юнкерсам осколочными и не мыслили даже, что придётся останавливать танковую колонну.

Все четыре зенитки развернуты на прямую наводку.

— По фашистским гадам! Огонь!

Досталось трём фрицевским танкам. Из двух танкисты стали выпрыгивать, им помогали проводники. В третьем танке, подбитом двумя снарядами, рванул боезапас и он пылал так, что было не подойти. Его экипажу уже никто не смог бы помочь.

Столпотворение у моста сразу начало разбегаться. Немцы увели технику за дорожное полотно и сделали перерыв на завтрак и анализ ситуации.

В семь утра, подтянув пехоту и артиллерию, немец пошёл на подавление батареи. Третья батарея отбивалась осколочными, что очень не нравилось врагу. Но так или иначе, танки, которым шрапнель не принесла никакого вреда, нашли проходы в гранитных глыбах островного рельефа и раздавили батарею. Вот получает ранение в голову и умирает на глазах однополчан младший лейтенант Захарченко. Да будет ему запорожская земля пухом! Ряды батарейцев неумолимо тают. Из 105 человек штата осталось с десяток.

Остервенев, немцы окружили и разгромили всё, что осталось после артобстрела.

Уцелевшие бойцы, ведомые лейтенантом Чумаковым, кое-как вырвались и предприняли попытку переправиться на Правый берег, чтобы пробиться к ДнепроГЭСу. Часы в машинном зале станции показывали 15.00…

С утра работа в верхней потерне продолжилась. В восемь утра в кабинете у главинжа Шацкого собралась вчерашняя компания – Эпов, два приданных лейтенанта, сапёрный капитан, заместитель командира полка НКВД майор Косачёв, приданный Эпову для связи с полком НКВД подполковник Петровский, заместитель Шацкого Христенко и начальник охраны ДнепроГЭСа, разглагольствовать получилось некогда. Шум боя на Хортице явственно доносился через открытое окно.

— Товарищ Косачёв, — обратился Шацкий к предтавителю полка НКВД, — обрисуйте обстановку на подступах к станции. У меня есть сведения, что немцы подошли к Верхней Хортице и устроили завтрак на траве на околице села.

— Да, товарищи, противник стремительно сужает полукольцо вокруг ДнепроГЭСа. Думаю, до вечера продержимся…

— Надо держаться хоть как, иначе мы не успеем выполнить приказ ГКО!… Прошу всех следовать за мной в потерну!

— А как же остаток груза из Мокрой? — забеспокоился Эпов.

— Машины в Мокрую ушли ещё в шесть утра, через пару часов вернутся. Я для гарантии послал три зиса. Повезут двумя, но вдруг какая поломается, перегрузят на исправную…

У входа в потерну маялись сапёры. Рядом было аккуратно сложено десятка два совковых лопат, очевидно, по числу солдат. Сапёрный капитан по просьбе Эпова поднял красноармейцев, чтобы привезти сотню мешков песка или гравия. Двумя зисами группа сапёров и сам сапёрный капитан умотали в поисках необходимого балласта.

Группа во главе с Шацким, но уже без сапёрного капитана и представителя полка НКВД, прошли в портал потерны и, достигнув намеченного репера, ещё раз подробно обсудили схему укладки мешков с толом и пошли на Левый берег встречать зисы из Мокрой.

Пока третья батарея зенитного полка при поддержке шестой батареи продолжала сдерживать штурмовой порыв противника на Хортице, ко входу в потерну на Левом берегу прибыли зисы с последними пятью тоннами взрывчатки с Мокрянского аэродрома.

— Так, товарищи водители, осторожненько, как вчера, за нами ту-ту! — улыбнулся Эпов, устремляясь к порталу потерны.

Часовой при потерне отступил в сторону к кустам, пропуская начальство и две грязно-зелёные машины.

Мужская работа сапёров к тому же не только опасна, но и тяжкая, на износ. После разгрузки последних зисов из Мокрой, начали подходить и заезжать также с Левого берега зисы с песком. На двух бортах привезли более ста мешков всякого отсева – и песок, и мелкий гравий, и дроблёная ракушка…

И только когда ушла на Правый берег последняя машина, началась настоящая работа. Решили, что закупорку потерны песком сделаем в последнюю очередь, подавая грузовики с Левого берега задним ходом.

Прежде всего, плотно уложили мешки с песком, хотя оказалось вроде маловато, до потолка потерны заглушка из мешков немного не достала. И уже после песка начали по определённой Эповым схеме укладывать сброшенные с машин вдоль северной стенки мешки с толом и внутри штабеля между мешками поместили два заряда, состоящие из связок по двадцать цилиндрических 75-граммовых толовых шашек с бикфордовыми шнурами. Две бухты шнура по пятьсот метров в каждой тоже привезли последними машинами из Мокрой. Сапёры, аккуратно разматывая бухты, увели шнуры на Левый берег к порталу потерны.

Когда основная работа была завершена, сапёры по команде сапёрного капитана присели под стенкой передохнуть. Правда, большинство сначала сходило метров за надцать в сторону Левого берега облегчить малую нужду. Соблюдать чистоту в потерне уже не требовалось, вскоре взрыв сметёт всё ураганом.

Наверху на Правом берегу уже вовсю кипел бой. Немецкие танки рвались на аванмост, намереваясь сходу по плотинному мосту переметнуться на Левый берег и закрепиться в Соцгороде.

Сапёрный капитан сходил в машинный зал узнать, что и как. Там под свист пролетающих мин уничтожали турбины. Ток на город прекратили подавать ещё в полдень. Оставили работать до последнего только малышку «Комсомолку» для освещения верхней и нижней потерн.

Только что подошли десять бойцов третьей батареи, выбравшихся с Хортицы рыбацкими лодками на Правый берег и прибрежными кустами пробравшихся к машинному залу. Их напоили, подкормили пирожками и пловом, оставшимися с обеда, раненых перевязали, и способных шевелить руками пристроили к делу. Легко раненые остались в машинном зале помогать крушить оборудование, а пятеро во главе с лейтенантом Чумаковым пошли с замом Шацкого в верхнюю потерну на помощь сапёрам и Эпову.

Когда почти была закончена укладка взрывчатки, прибыл представитель штаба фронта, который вручил командиру охранного полка НКВД и главинжу Шацкому военного командования на Днепрогэсе приказ главнокомандующего войсками Юго-западного направления маршала С. М. Буденного, уточнявшую сроки взрывов.

По плотине с Правого берега беспрерывно текла на Левый берег плотная галдящая масса беженцев пехом и на подводах, ополченцев, скота, полуторок с убегающими начальниками и их барахлом и домочадцами… Немцы уже основательно закрепились на Правом за аванмостом, подтягивая танки для прорыва по плотине и ведя плотный миномётный обстрел Левого берега – площадки сразу за мостом через шлюз и первых жилых домов улицы Ленина Соцгорода.

К порталу потерны на Левом берегу попробовал подойти первый зис, гружёный мешками с песком. Съезд машины с городской магистрали на местную дорогу к потерне был замечен немцами, и тотчас последовал перенос миномётного огня на площадку у портала потерны. Один из разрывов лёг очень близко ко входу в потерну, образовав воронку, одолеть которую зис не смог и скособочился на бок, безнадёжно просев задним мостом.

Сапёры, сопровождавшие зис, схватили по мешку и поволокли в туннель. Им навстречу бежали Эпов и остальные участники закладки взрывчатки, размахивая руками.

— Майнайте мешки, отставить переноску песка!… — Скомандовал Эпов. — Уже некогда играть в песочек, надо ноги уносить, а то немец успеет нашу закладку нейтрализовать…

Сапёры побросали мешки и смешались с группой подрывников. Все молча повернули к Левому берегу. Шли быстрым шагом, почти бежали. Когда вышли в горячий, пахнущий днепровской волной воздух, облегчённо вздохнули. Один сапёр даже перекрестился, заслужив неодобрительный взгляд сапёрного капитана.

— Так, товарищи красноармейцы, всем вольно! Оправиться и отдыхать поближе к воротам потерны. — Скомандовал капитан. — Там не достанут мины… Старшим назначаю сержанта Путанина. Отлучаюсь по делам…

В свою очередь, Эпов оставил охранять выводы бикфордовых шнуров приданных младших лейтенантов.

— В потерну никому не заходить! — строго-настрого предупредил Эпов.

Затем Эпов и сапёрный капитан спустились по вырубленной в скалах красивой, санаторного вида гранитной лестнице, ниспадавшей в живописных кустах жимолости метров на десять ко входу в нижнюю потерну. Эта инспекционная потерна, подобно верхней, тоже соединяла Левый берег с Правым, но не годилась для проезда транспорта, а только для прохода людей и размещения датчиков поведения плотины. Высота её всего два с половиной метра, а ширина достаточна лишь для того, чтобы свободно разминуться двум человекам…

Под тусклым светом лампочек Ильича в атмосфере благодатной прохлады специалисты поспешили на Правый берег к Шацкому в машинный зал… Оказалось, напрасно спешили. Им навстречу, тяжело дыша, уже бежали Шацкий, зам Шацкого Христенко, подполковник Петровский и майор Косачёв, тот, что представлял полк НКВД при подготовке взрыва.

— Товарищи, всем назад! Сейчас по этой потерне пойдут остатки полка НКВД. Всё кончено. Машинный зал разрушен, агрегаты горят, их замкнули «на себя»… «Комсомолку» вот-вот достанет пожар, и мы здесь окажемся без света…

— Что случилось? — закричали подрывники.

— Фашисты рвутся к плотине… — Как для глухих, истерично закричал майор Косачёв. — Бойцы первого батальона бутылками с зажигательной смесью подожгли четыре танка на подступах к машинному залу, но немец прёт, уходим в Соцгород…

Со стороны Правого берега прослышался шум бегущих людей.

— Бежим, а то затопчут! — крикнул Косачёв и первым рванул к Левому берегу. За ним, осознав опасность, побежали его растерявшиеся собеседники…

Как только группа спецов вырвалась на свежий воздух и, сморкаясь и матерясь, чуток отошла в сторонку от портала малой потерны, из неё вырвался плотный поток бойцов охранного полка. Бежали долго, потерна исторгала солдат минут сорок. Бежали по-разному, кто с винтовкой, кто с вещмешком, кто просто оперезанный скаткой шинели… От этого мужского половодья исходил горячий, тёрпкий, хлевный запах давно не мытых и забывших ласки и уход тел. Вырываясь из узкого, страшного для неосведомленного человека туннеля потерны, мужики, не останавливаясь на тесной площадке у портала, продолжали тяжёлый бег вверх по гранитным ступеням лестницы, вырубленной в скалах и ведущей их на свободу, на простор ещё нашего Левого берега… Мимо Эпова с коллегами протопало человек триста – всё, что осталось от полка. Так вышло, что с полтыщи бойцов, охранявшая ГЭС с юго-запада, в районе села Верхяя Хортица, не сумели соединиться с теми, кто охранял непосредственно машинный зал, высоковольтную подстанцию и аванмост. На месте боя остались погибшие и тяжелораненые – куда их через потерну? Последними выбежали командир полка и замполит.

Увидев Косачёва, командир полка притормозил и, придерживая своего заместителя за рукав гимнастёрки, сказал ему официально: — Товарищ майор, я должен выполнить приказ ГКО и подойду, когда освобожусь… Прошу собрать бойцов у первого дома. Пусть пока проведут учёт личного состава и решат с ночлегом… Накормить горячим, раненых сдать медслужбе…

Косачёв козырнул и ускоренным шагом удалился выполнять приказ.

Переведя дыхание и поправив портупею, комполка обратился к Шацкому, Петровскому и Эпову.

— Ну что, товарищи, последний парад наступает?! Всё готово? А то немчура вот-вот разберётся, где входы в потерны, и попробует их на зуб. Надо закругляться!…

— Всё по науке… — Ответил за всех Эпов. — Думаю, начинка сработает… Прошу к верхней потерне!…

Руководители, держась за стальной поручень, по одному следовали вверх за Эповым, взбираясь гранитной лестницей к большой потерне. Солнце, уже по-вечернему сильно осевшее к западу, напоследок жарко пропекало спины семерых усталых и, не будем лукавить, испуганных мужиков, спешащих выполнить приказ самого Иосифа Виссарионовича…

Тяжело дыша, как после кросса по ГТО, семёрка появилась у портала верхней потерны в 20 часов 28 минут.

Сапёрный капитан спросил у Эпова, нужны ли ещё сапёры.

— Да нет, коллега, — развёл руками Борис Александрович, — все свободны, отправляйтесь в расположение батальона!

— Ну, тогда желаю успеха! — Устало улыбнулся сапёрный капитан, козырнув всем остающимся у потерны начальникам. Он торопливо построил своих отдохнувших в тенёчке бойцов, и они зашаркали кирзятиной в сторону первых домов Соцгорода.

20 часов 40 минут. Солнце приготовилось сделать последний шажок к горизонту и напоминало крупный апельсин из подарочного набора. На небе по-прежнему, как и две последние недели, не было ни облачка, а в тёплом предвечернем воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения хотя бы робкого ветерка. Чайки делали последние круги над нижним бьефом, касаясь воды в поисках ужина. Над зданием машинного зала поднимались клубы сатанински-чёрного дыма, это догорали генераторы и аппаратура. Солнце приготовилось садиться за горизонт как бы рядом с бесформенно растекающимися дымами пожарища.

Наконец, апельсиновое солнце коснулось горизонта, стало огромным и медленно сменило цвет на медный, отчего стало похоже на старинный бабушкин таз для варки вишнёвого варенья.

В районе шлюза и на взгорке перед Соцгородом продолжали ухать разрывы мин. Немец, расстроенный недоступностью аванмоста и невозможностью поэтому заскочить танками на плотину, никак не мог успокоиться и лупил и лупил по Левому берегу с маниакальным упорством.

— Минуточку, Борис Александрович, я только посмотрю на неё последний раз! — Почти зарыдал Шацкий и направился к тому краю площадки, откуда была отлично видна вся панорама нижнего бьефа, плотины и станции.

Солнце нырнуло за горизонт. Над Днепром начало смеркаться. Небо на западе, там, куда кануло солнце, приобрело тревожный огненно-червонный цвет, похожий на цвет разливаемой стали… Вода внизу, за островами Дубовым и Тремя Стогами, перед Старым Днепром, стала холодного, безжалостно-синего цвета. Дымы над догорающим машинным залом расползлись неопрятными кляксами. Их противоестественная сепия открыто враждовала с природными красками летнего вечера.

В вечернем воздухе мельтешили тысячи ласточек, охотящихся за мириадами мошек, почувствовавших приближение ночной прохлады. В другое время непрерывное броуновское движение птиц вызвало бы долгое любование и восхищение, но не сегодня. Однако птицы не чувствовали тревоги и искренне радовались жизни. Даже разрывы мин за шлюзом не пугали их.

ДнепроГЭС в любое время суток прекрасна, а вот в такие сумеречные часы плотина особенно изящна, как драгоценное колье на нежной шее красавицы-реки.

— Вот она, наша ненаглядная, а мы её своими руками… — по-бабски запричитал Григорий Андреевич. Подошедшие к нему Петровский, Эпов, командир полка и его давно не бритый замполит молча и крепко по очереди обнялись друг с другом и по-мужски пожалели пригорюнившегося Шацкого.

— Не будем мельтешить на виду у врага. Усекут и враз накроют миной, — предупредил командир полка. — Попрощались? Всё! Пошли дело делать!…

И они направились к младшим лейтенантам, изготовившимся у портала.

— Вопросы есть? — Шморгая носом, обратился Григорий Шацкий к тем, кто был правомочен благословить взрыв. Он небрежно достал из брючного кармашка ещё дедушкин золочёный хронометр Breguet, отщёлкнул крышечку и, слегка полюбовавшись на матовую поверхность циферблата и изящные стрелки, вздохнул и тихо, но отчётливо сказал: — На моих без трёх минут девять… Если вопросов нет, дайте команду на подрыв плотины!

— Вопросов нет, — ответили хором Петровский и командир полка. — Взрыв разрешаем!

— Так, товарищи младшие лейтенанты, возьмите в руки по бикфордову шнуру, будем, как говорится, приводить в исполнение… И ещё запомните, если ненароком сюда к порталу залетит мина, то кто останется жив, должен любой ценой поджечь шнуры!… И будьте свидетелями, кто останется жив после войны, — сиплым неразборчивым голосом подытожил Борис Эпов, — поджигаю!

Он открыл пятикопеешный коробок спичек калужской спичечной фабрики «Гигант» им. Ворошилова (ОСТ 282) с неряшливым изображением Рабочего и Колхозницы, вздымающих к небу сноп пшеницы на фоне красного знамени, и, вынув одну, чиркнул. С одной спички поджёг оба бикфордова шнура. Огоньки споро побежали в туннель.

— Товарищи, подождите, срочный приказ! — От шоссе, размахивая бумагой, к ним сбегал по уклону травяного газона посыльный, как тотчас выяснилось, из расквартированного в начале улицы Ленина штаба Южного фронта от единственного оставшегося в городе «на хозяйстве» члена Военного Совета Южного фронта начальника политотдела фронта генерала Запорожца. Остальные руководители фронта уже который день дневали и ночевали в войсках.

В руках у гонца был приказ ДнепроГЭС не взрывать. Дескать, командование ждет с минуты на минуту подхода танков, чтобы бросить их в контратаку, переправив через плотину навстречу немецкому авангарду.

Хотя вся работа по подготовке взрыва производилась в великой тайне даже от командования Южного и Юго-Западного фронтов, но когда остатки охранного полка НКВД, измотанные и израненные, бросив тех, кто не мог идти, перешли на Левый берег по потерне и расположились цыганским лагерем буквально под окнами штаба Южного фронта, генерал Запорожец всё понял и решил действовать. Плотину – спасать, Запорожье – спасать! Человек скромный и некарьерный, он вдруг разбушевался. То ли фамилия проявила себя, то ли в панику впал, но послал гонца с приказом отсрочить взрыв.

Но у Шацкого, Эпова и командира полка НКВД приказ более высокого уровня. Да и как обрезать горящие бикфордовы шнуры? Удастся ли догнать огонь, побежавший по шнурам?… Маловероятно.

И Эпов крикнул одно слово: — Поздно!…

— Уходите все как можно скорее вверх по откосу на шоссе, — продолжал он. — После взрыва вода хлынет по потерне и вырвется сюда, где мы стоим. Слижет к хренам. Бежим!

Все дружно бросились прочь от портала потерны.

В девять вечера с минутами, когда огонь по бикфордовым шнурам достиг запалов, грянул взрыв. Стоя уже на выезде с моста через шлюз, подрывники сначала почувствовали грозный толчок земной тверди под ногами, а затем увидели, как на сливной части плотины вдруг возник неуклонно надувающийся из эпицентра, где-то из потерны, пузырь мрачного неразборчивого цвета. Затем на миг небо над полукружьем плотины стало красно-кирпичным, как при сливе шлака из ковшей на полигоне шлаковых отходов «Запорожстали».

Многометровые глыбы расколотого ударной волной бетона адским напором воды обрушились вниз, к подножию плотины, открывая путь более чем трём кубическим километрам воды Днепровского водохранилища, в просторечии озера Ленина. Сине-зелёный водяной «язык» высотою примерно 30 метров и шириной около полутора сотен метров на глазах изумлённых подрывников в миг перемахнул, не вздрогнув даже, через мелкие скалы и острова, не ощутив препятствий и заметно расширяясь, растекаясь по свободному пространству нижнего бьефа, за считанные мгновения воткнулся в безмятежные дотоле воды нижнего бьефа, разметав их по сторонам фантастическими фонтанами и водоворотами, продолжил бешеный бег и накрыл остров Хортицу, береговую часть Старого города и прибрежные сёла неистово и утробно гудящей водяной стихией… И эта кошмарная волна понеслась, всё сметая, на юг, к Никополю, Каховке и Херсону, где как раз пытались перебраться на Левый берег Днепра полностью деморализованные и полуразгромленные части 2-го кавалерийского корпуса, 9-й и 18-й армий Южного фронта.

— Боже ж ты мой!… — Не по-чекистски прошептал командир полка НКВД, поднеся руки вискам. — Что же мы наделали? Почему такая брешь?…

Почему вместо расчетных 35 метров образовалась брешь шириной метров полтораста, было понятно только Эпову и Шацкому. То, что не успели заглушить потерну после укладки тола со стороны Левого берега, направило ударную волну не только вверх, но и вдоль плотины к шлюзу. Поэтому и такой результат. Да и двадцать тонн – заведомо перебор, перестраховка, хватило бы и пяти…

Грохот водопада практически не давал говорить.

Даже фрицы на Правом берегу оцепенели от удивления, разглядывая запорожскую Ниагару, и прекратили артиллерийско-миномётный обстрел 6-го посёлка.

Пока Днепр продолжал вырываться на волю, рыча и множа жертвы, генерал Запорожец продолжал заводиться всё больше.

— Найдите кого-нибудь из СМЕРШа, мать вашу, пошлите арестовать этих диверсантов!

Дежурный по штабу фронта молчаливый майор, на вид отличник-десятиклассник, старательно выговорив «Слушаюсь!», куда-то побежал и вскоре вернулся с человеком от СМЕРШа.

— Лейтенант Петлюк, облуправление НКВД, по Вашему приказанию прибыл! Прикомандирован к СМЕРШУ. Слушаю Вас, товарищ генерал!

— Взрыв слышали? Считаю диверсией! Срочно разберитесь и арестуйте диверсантов!

Козырнув, Петлюк рванул к двери. И буквально в нескольких шагах от штаба наткнулся на группу, взорвавшую ДнепроГЭС.

— Кто здесь подрывники, кто уничтожил плотину? — крикнул Петлюк, как можно более проницательно всматриваясь в хмурые лица негодяев.

— Ну, допустим, я, — вяло сказал Эпов. Шацкий понял, что могут быть неясности, а то и неприятности, тоже приблизился к разъерепенившемуся лейтенанту. — Я руководитель подрыва, а что?…

— Следуйте со мной в штаб фронта, будете давать показания!

— Так мы туда и идём, не ясно разве? — удивился Шацкий.

— Не разговаривать. Шире шаг!…

Когда, миновав скучающего часового, прошли в подъезд, где располагался штаб фронта, и предстали перед генералом Запорожцем, тот с задержанными даже разговаривать не стал, углубясь в какие-то, возможно, важные бумаги.

Петлюк вышел вперёд и доложил:

— Товарищ генерал, диверсанты по Вашему приказанию арестованы и доставлены!…

— Завтра же, перед строем, как собак!… Лично!… — закашлялся в гневе генерал.

Вскочивший со стула при виде задержанных начальник Особого отдела фронта истерично запричитал, топнув для убедительности ногой:

— Сдать оружие! — И лично забрал у подполковников наганы в кобурах и приказал Петлюку отконвоировать их в подследственную тюрьму фронтового СМЕРШ’а…

Таким образом, генерал Запорожец, не зная, что делать с подполковниками-диверсантами, к тому же ввиду поступившего уже распоряжения о передислокации штаба вглубь обороны, удачно выбрался из деликатного положения…

Часа через два после взрыва к краю прорана решились подойти, ведомые первым замом наркома электростанций Жимериным, отцы города – руководители Днепроэнерго Гуменюк и Тополянский, директор ДнепроГЭСа Касьянов, начальник Днепростроя Логинов, парторг ЦК на ДнепроГЭСе Кочетков, предгорисполкома Скрябин, шеф НКВД Леонов, 2-й секретарь обкома КП(б)У Кириленко, 1-й секретарь горкома партии Комаров. Генерал Запорожец почему-то не пошёл, сославшись на критичность обстановки.

Пока проверяльщики осторожно и молча, без единой папиросы и руководящего матерка, шли в вечерней темноте, боясь зажечь фонарики из-за возможного обстрела с Правого берега, над тяжело дышащими мужиками бесстрастно висело звёздное небо, украшенное узким С-образным серпом близкой к новолунию, ущербной Луны и поминутно перечеркиваемое пунктирами метеоров из привычного августовского звездопада Персеид – метеорного потока, ежегодно появляющегося со стороны созвездия Персея при прохождении Земли через хвост кометы Свифта-Туттля.

Днепровская вода с рёвом, от которого закладывало уши, яростно сотрясая уцелевшие секции плотины, устремлялась вниз, затопляя не только остров Хортицу, но и обрекая на гибель всё живое в низовье Днепра. Невидимое облако мельчайших брызг, как осенний дождь, накрыло комиссию пеленой прохладной влаги. Настил моста над сохранившейся частью плотины тревожно вибрировал, и казалось, что разрушение ещё не закончилось и в любое мгновение неукротимый поток унесёт и плотину, и шлюз, и беспечных начальников, решившихся подойти к прорану…

Уже ночью в обкоме партии вдруг появилось сообщение о том, что некоторые части нашей армии не успели переправиться на левый берег. Это были неприятные минуты: не поторопились ли со взрывом? Но затем кто-то сказал, что погибли одни немцы, и любопытные успокоились.

Однако когда к утру основной девятый вал прошёл, на вербах, вязах и дубах в днепровских плавнях от Запорожья до Херсона остались висеть в изуверских позах десятки тысяч красноармейцев, погибших или погибающих мучительной смертью. Многие были ещё живы и корчились под палящим солнцем, не в состоянии отцепиться от ветвей и доплыть до спасительного берега – местами ширина Днепра достигла трёх километров.

Немцы, появившись утром 19-го на незатопленных участках Правого берега, развлекались тем, что достреливали красноармейцев, висящих в пределах уверенного выстрела, тренируя навык прицельной стрельбы. Но и такая смерть была, вероятно, избавлением и благом, потому что тем, до кого было не дотянуться выстрелом весёлым гансам, кто завис ближе к Левому берегу, придется не один день усыхать под августовским солнце от жажды и ран, умоляя всевышнего даровать хоть какую, но быструю смерть…

Едва очередному отряду немцев буквально на следующий день удалось захватить Хортицу, они согнали женскую часть населения расположенного на высоком Правом берегу села Бабурки и приказали убирать тела утонувших красноармейцев, разбросанные по полям и огородам, висевшие на деревьях в плавнях на юге острова. Понятно, что в первую очередь они заставили собрать и захоронить немецких солдат, вчера так играючи ворвавшихся на Хортицу и тоже погибших от неожиданной стихии.

В Старой части Запорожья, на расстоянии многих километров вниз по Днепру, от удара бешеной волны вылетели оконные рамы и развалились сараюшки.

Что творилось, описать спокойными словами невозможно. Это был водяной ад. В Дубовой роще, в плавнях острова Хортицы и Днепровских плавнях на десятки километров к Никополю и дальше вплоть до Каховки и Херсона находились наши воинские части, пытавшиеся днём 18-го августа переправиться на Левый берег.

Немецкие моторизованные корпуса оказались скованы боями за Николаев, Херсон, Кривой Рог и Никополь, и решить сразу две задачи – выйти к Днепру с захватом плацдармов вокруг павших к утру 18-го четырёх городов и окружить две армии, отступавшие от Николаева – им решить не удалось.

Части наших армий и 2-го конного корпуса хотя и остались без пополнения боезапаса, горючего, какого-либо снабжения и внятного руководства, всё же, бросая убитых, раненых и остатки техники, смогли оторваться от противника и, бросив рубежи по Южному Бугу и Ингульцу, откатиться к Днепру.

Ещё 17-го августа главком Юго-Западного направления маршал С. М. Будённый разрешил отвод войск Южного фронта на Левый берег Днепра с целью организации обороны на рубеже этой крупной реки. 2-й кавалерийский корпус должен был отходить в район Никополь – Нижний Рогачик. 18-я армия – на восточный берег Днепра с задачей занять оборону на участке Никополь – Нижний Рогачик – Каховка. Соответственно, 9-я армия – на участке Каховка – Херсон. Отход предписывалось прикрыть сильными арьергардами и действиями авиации.

От Никополя до Херсона ширина Днепра в среднем составляет около полутора километров. Понтонные средства войск в ходе отступления были потеряны на дорогах и в боях, в основном на Южном Буге при переправе отходящих частей 18-й армии. Сохранившиеся остатки понтонов можно было применить лишь для сооружения легких паромов. К счастью, баржи, буксиры и дебаркадеры Днепровского пароходства, всё, что могло использоваться для переправы, было мобилизовано.

Из всего этого условно плавающего хлама удалось слепить три паромные переправы.

Для 2-го кавалерийского корпуса – три парома на деревянных лодках у Нижнего Рогачика (лошадей пришлось переправлять вплавь), для 9-й кавалерийской дивизии – буксирный пароход с баржей у Большой Лепетихи; для соединений 18-й армии – паром на баржах и два парома на подручных средствах в районе Кочкаровки; для соединений 9-й армии – два парома в районе Западные Кайры, три парома на баржах в районе Каховки и два парома у Тягинки…

Эти потёмкинские переправы начали перевозить войска, а это десятки тысяч бойцов и тысячи лошадей, во второй половине дня 18-го и продолжали работать даже вечером. Хотя, если честно, работы им хватило бы на две недели!

И вдруг – несокрушимый поток из Запорожья. Вода верхнего бьефа, вырываясь через брешь шириной полторы сотни метров под давлением 25-30 атмосфер у основания потока, неслась со скоростью до ста километров в час, неся в своём первом «плевке» всевозможный мусор, ветви и стволы деревьев, лодки и стены разрушенных её напором домов, людей, лошадей, рогатый скот .

Не прошло и часа, как ревущий шквал накрыл укладывавшиеся спать сёла – Кушугум, Балабино, Каменское, Каменку-Днепровскую, Ушкалку, Малую и Большую Лепетиху на Левом берегу, хлестанул Разумовку, Беленькую, Тарасовку и окраинные улицы Никополя – на Правобережье. И понёсся вниз, к Каховке, Цюрупинску и Херсону.

На всём протяжении низовьев Днепра на берегу и в плавнях копошились десятки тысяч красноармейцев и кавалерийских лошадей. Дьявольская волна вначале подхватила их и вознесла на свой многометровый гребень, а затем повертела, не раз перевернула, потерзала, поиграла и бросила, опустила, наколола на обломанные ветви деревьев и кустов речного побережья.

В одночасье погибло и всё, что плавало по Днепру и оказалось в нижнем течении реки. Пассажирские пароходы, буксиры, баржи, всякие примитивные паромы из барж и дебаркадеров, канонерки, мониторы и катера Днепровской флотилии были потоплены или выброшены на мелководье в плавнях. Говорили, например, что монитор «Волочаевка» был выброшен на Левый берег и на следующий день в таком положении, по пояс в песке, ещё вёл огонь по врагу до полного израсходования боезапаса…

Кроме войск и селян, в плавнях погибли и десятки тысяч голов скота, согнанного к Днепру с Правобережной Украины для переправы в глубокий тыл. Невыносимый смрад от разлагавшихся останков скота и людей разгулялся весной и в начале лета 1942 года, и уцелевшим жителям плавней пришлось запустить огороды и на протяжении многих дней сжигать и закапывать скотину, по-скорому в братских ямах хоронить бойцов…

Вечером 19-го августа, чуток умывшись и побрившись, энкавэдисты сидели в буфете станции Запорожье-Второе, отмечая успешную ликвидацию своей «конторы» и благополучный исход патрульного выезда в Соцгород. Получилось очень даже мило. Всех энкавэдэшников, выживших на Правом берегу и героев ликвидации здания Управления, записали в штабе Южного фронта на усиление СМЕРШа и уже поставили на довольствие. Валентин Иванович Леонов всё устроил. Гигант мысли. Своих не забывает. Жизнь продолжается!…

ДнепроГЭС взорвана, тока нет и на обеденных столах старорежимно скупо светили керосиновые лампы путевых обходчиков. С Петлюком по пьяни разоткровенничался его коллега Евгений Стусь.

— Слышь, Пётр, как начали факелы в камеры кидать, то вою было от горящей нечисти, считай, до верхнего этажа… Прямо мороз под лопатки пробирал. Хорошо что нас толково проинструктировали насчёт того, что когда кинул факел, то дверь камеры прикрой. А то бы пламя могло другой раз вырваться в коридор и хрен его знает, чем бы и для нас самих дело обернулось. Небось, многие из нас обгорели бы. Ты какую подпаливал?…

— Третью, там дезертиров было набито штук двадцать. Хорошо занялись, одним сполохом… Мне их вытьё было как лай бешеных собак… Давай выпьем! Будь!…

— Твоё здоровье!… А я – девятую. У меня те, кто отказывался скот угонять в тыл, несознательный колхозный элемент, а также паникёры – распространители слухов… Тоже завывали как в Киевской опере… Да!… Слышь? Рядом со мной Гузькин у восьмой камеры работал, там сидела мразь с «Днепроспецстали», те, что заводскую техдокументацию то ли не в тот эшелон засунули, то ли вообще по дороге на погрузку потеряли. Десяток отпетых вредителей в очках и шляпах. Так, представляешь, этот Гусёк камеру отпер, заглянул в неё с факелом, а потом вдруг выскочил оттуда, как ошпаренный, факел на пол бросил и плакать начал. Говорит мне, стуча зубами, что там своего отца узнал, дескать, с месяц как пропал из дому… Мол, никто не знал, куда…

— Ну и слизняки пошли! Совсем кадровая работа ослаблена… Ужас!… И чем всё кончилось? Я когда третью подпалил, сразу на улицу выбежал, там должен был Комаров подъехать с проверкой…

— Ну ничего страшного. Я факел Гуська поднял и в дверь той камеры сунул. Всё путём! А Гузькин незаметно как-то на свежий воздух поднялся… Надо бы старшим товарищам доложить об этом негативном эпизоде, так они же после отъезда Комарика драпанули все, ты же знаешь…

— После войны доложишь, нам с тобой сейчас надо не зевануть последний «воронок» на 6-й посёлок… А то придётся пехом топать. Давай завтра со штаба фронта начнём. Генерал Запорожец штаб в другое место передислоцирует… Отрешим с питанием и жильём. Назначаю на 8.00. Усёк?… — закруглил встречу Петлюк, по-дружески потрепав Стуся по грязному, смердючему загривку и прощально махнув рукой коллегам за соседними столиками…

Сидевший за одним из них Минченко вскочил было попрощаться с Петлюком, но увидя, что тот уже отвернулся и устремился к двери, расстроенно осел на стул и уставился в стакан. А ведь и он тоже старался во всю. Важную функцию по предварительному связыванию антисоветского элемента шпагатом перед уничтожением контры Минченко на пару с Федюниным выполнил всего за три часа! Но никто их не только не поблагодарил перед строем, а даже воспитательным матом не покрыл в сортире… Вот так, стараешься, стараешься, а тебя в упор не замечают…

Войну Пётр Прохорович провёл в СМЕРШе, да так удачно, что заслужил и орден «Красной Звезды», и пяток боевых медалей. Вернулся после дембеля в родной город в 1947-м в звании капитана, и сразу в родное НКВД, теперь уже начальником отдела… Собирался и мог бы и повыше выдвинуться, но с болью в душе узнал, что осенью 44-го Петра Комарова, на поддержку которого рассчитывал, нагло, прямо в машине, застрелил какой-то недобитый бандюк, возможно, из бандеровцев. Впрочем, при чём здесь бандеровцы? Где Западэнщина, и где Запорожье… Причём, действовал палач очень даже профессионально.

Дело было так. Вечером того рокового слякотного осеннего дня 1944 года в единственном уцелевшем общественно-значимом здании старой части города – Доме культуры железнодорожников имени Дробязко, ласково называемом «Дробики», проходило торжественное заседание, посвященное октябрьским праздникам. Пафос мероприятия обеспечивало привычное советскому человеку спартанское убранство зрительного зала. На сцене непременный стол президиума, укрытый кумачёвой материей, с графином и тарелкой с тремя гранёными стаканами. Народ окрестил посудный набор – «на троих». Слева фанерная трибуна с гербом. У трибуны известково-белый гипсовый бюст дедушки Ленина. Над сценой на заднике из окрашенной в светло-голубой цвет мешковины портрет товарища Сталина с трубкой – копия известного портрета в исполнении местного художника. Над товарищем Сталиным – лозунги «Всё для фронта, всё для победы!» и «Да здравствует 27-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!», ну и знамя города в углу сцены.

Народу собралось немного – человек сорок, в основном руководители и секретари парткомов. По долгу службы секретарь горкома КП(б)У Комаров выступил там с приветственным словом.

Ну, он, понятно, освежил познания товарищей о текущем моменте, главным образом, о положении на фронтах. Война практически перешла на территорию врага. Полностью освобождены Украина, Белоруссия, Болгария, Прибалтика… Начался штурм Будапешта и других крупных центров Восточной Европы, то есть идёт неотвратимый разгром саттелитов Гитлера. Под гениальным руководством Верховного главнокомандующего товарища Сталина война перешла в заключительную, победную фазу. В этих условиях нам надо всемерно усилить темпы восстановления народного хозяйства Запорожья, обеспечить поставку продукции фронту, все силы бросить на восстановление ДнепроГЭСа, гигантов металлургии, моторостроительного завода…

Не обошлось и без большевистской критики. Пётр Николаевич постучал костяшками пальцев по трибунке. Надо же такой позор, завод имени Войкова, который в 42-м успешно ремонтировал немецкие танки, сейчас никак не может освоить выпуск зимних печек для окопов!…

Начались прения. Директор паровозоремонтного завода бодро доложил о сверхплановом ремонте двух паровозов к праздничной дате…

Секретарь парткома «Запорожстали», запинаясь, повествовал о ходе восстановительных работ и о запуске ремонтно-механического завода комбината…

Какой-то хрыч в очках кратко обрисовал ход подготовки к восстановлению ДнепроГЭСа. Народу надоело жить в тёмном городе, хотя очевидно, что придётся и вторую зиму сидеть при каганцах…

Ну и на закуску о простом, житейском, о том, что близко каждому патриоту родного города. Начальник горкоммунхоза, зачуханный и вечно невыспавшийся, словно с перепою, заплетаясь в простых словах, доложил о ходе облагораживания Старой части города.

— Мы, выполняя указание горкома партии, приступили к устройству нового сквера Пионеров. Он расположится между гостиницей «Театральная» и улицей Анголенка, то есть Базарной, а также между улицами Карла Либкнехта и Михеловича. Простите, действительно, не Михеловича, а давно уже Горького. Но там, как вы знаете, место загажено немецким военным кладбищем. Надо сначала вывезти всю фашистскую нечисть.

— Так вывозите на здоровье! Пару субботников сорганизуем, не проблема, — прервал балабола Комаров.

— Трудно очень. Бульдозеров нет, машин нет. А мертвяков там не меньше тыщи. Выковыриваем вручную, вывозим на трёх цыганских подводах. Так и за год не справимся…

Комаров нахмурился.

— Всё! Хватит трепаться. Организуйтесь в две смены. Садись, горкоммунхоз!…

После безнадёжной попытки спеть «Интернационал» и закрытия заседания в кабинетике заведующего Дробиками собрались на чашечку кофе основные главари партхозактива города и, конечно, Комаров. Опрокинули и по чарке горилки с перцем. Закусили бутербродами с подкопчёным салом. Кое-кто не постеснялся и по тяжеленной кисти винограда с блюда захватить. Не затягивая мероприятия, тепло, по-товарищески попрощались и стали разъезжаться-расходиться.

В коридоре по дороге на свежий воздух, к Комарову приблизился тот чубатый брюнет в форме капитана НКВД, который всё заседание околачивался в первом ряду кресел зрительного зала, напротив президиума, заседавшего за столом на сцене.

— Товарищ Комаров, разрешите обратиться! Капитан Кошкин! Выполняю особое задание по вашей охране…

— Слушаю, капитан. Что за дела? Есть причины для беспокойства?

— Так точно, товарищ Первый секретарь горкома! Оперативная обстановка неблагоприятная. Я поеду с Вами, проведу конкретно до дома.

— Мне в течение дня ничего не сообщали из вашего управления…

— Сразу, как Вы отбыли на заседание, мне дали задание с Вас глаз не спускать и сопровождать до самого дома…

— Ну тогда рули за мной!… — устало согласился секретарь горкома.

Он пожал руки всем руководящим товарищам, кто сумел и успел до него дотянуться, и вышел с капитаном на свежий воздух.

Дождец стих, выглянула недельной полноты луна и заседанцев объяла та тихая осенняя умиротворённость, что так приятна усталому человеку.

Шурша сапогами по свежей песчано-гравийной смеси, щедро насыпанной на дорожки к торжественному заседанию, Пётр Николаевич тормознул у по-осеннему обшарпанного и грустного куста декоративной маслины, привычно справился с ширинкой и оросил куст застоявшейся тёплой струёй.

Комаров не любил личную охрану и ездил по городу с одним шофёром. А когда, пописав, подобревший Комаров шагнул к пепельному красавцу Opel Admiral, доставшемуся городу от бежавших в панике оккупационных властей, бравый энкавэдист попросился к Первому в машину.

— Ты что же, без мотора, сынок? Хотя бы мотоцикл какой…

— Ни к чему, мешать будет.

— Ну тады грузись! — Пригласил Пётр Николаевич и уверенно втиснулся на переднее сиденье.

Капитан Кошкин не мешкая занял место сзади и машина, включив дальний свет, всхрапнула движком и поплыла парковой аллеей, свернув в конце её направо, на улицу Гоголя, потому что прямо по Коммунаровской и налево по Гоголя было не проехать из-за ещё довоенных дождевых промоин. Повернув на углу налево по Запорожской до пересечения с улицей Карла Либкнехта, ещё раз свернули налево и уже по нормальной брусчатке главной улицы газонули было вниз в сторону площади Свободы.

Справа, в зарослях кустарника и бурьянов, громадились три этажа развалин Управления НКВД.

— Не шустри! — Попросил водителя Комаров, затягиваясь «Казбечиной». — Меня здесь в 41-м едва не засыпало, когда крыша и четвёртый этаж рухнули при пожаре… Всегда сердце щемит, когда мимо этих развалин еду…

— У меня тоже щемит, товарищ Комаров, — дружеским тоном поддержал с заднего сидения ностальгическое настроение Первого Кошкин.

В этот миг Комаров ощутил затылком ствол пистолета, и тотчас в салоне властно жахнул выстрел, слегка обрызгав секретарскими мозгами Кошкина и даже немного – водителя.

Шофёр резко сбросил газ и ошалело обернулся к Кошкину, собиравшемуся всадить пулю и в его только утром подстриженную голову. Фронтовая реакция не подвела, правая рука водителя описала молниеносную дугу, а твёрдокаменное ребро ладони точно приземлилось на руку противника. Кошкин выстрелил, но уже куда придётся. Пришлось в правое бедро водилы.

Opel мягко ткнулся в бордюр и заглох. Псевдокапитан выскочил из машины и большими прыжками в полной темноте побежал вниз по улице, размахивая ТэТэ. Вслед ему прогремело семь торопливых пистолетных выстрелов превозмогающего боль и слабость секретарского шофёра.

В районе белых особняков Кошкин неожиданно получил подножку, профессиональный удар ребром ладони по кадыку, выронил оружие и через мгновение уже бился в крепких объятиях военного патруля, спешившего по Карла Либкнехта на звуки ночной стрельбы.

— Вот и хорошо, товаришок… Не дёргайся!… Разберёмся… — Приговаривал один из патрульных, надёжно связывая заломленные руки Кошкина обрывками каких-то проводов…

Наряд патруля, вооружённого автоматами ППС-43, состоял из сержанта и двух рядовых.

— Кулешов, айда к машине! Да не бзди! Что не так – стреляй!

Кулешов, изготовив автомат, вайловатой рысью понёсся к легковушке на свет фар.

Вскоре он вернулся, тяжело дыша.

— Там раненый водитель и убитый большой начальник, этот, видать, поработал, — кивнул он на задержанного.

— Ах ты, сука! — Пнул «Кошкина» сержант. — Да я бы тебя лично, если б не служба!… Гадёныш… Ложись на землю, угомонись, гнида!…

— Раненый как? Сам обойдётся, покуда пришлём группу? — Обернулся сержант к Кулешову.

— Тяжелый он, товарищ сержант, без сознания, кровищи до хрена из отсюдова! — Он похлопал себя по правому карману шинельки. — Я его плотно усадил и посильнее прижал к сиденью, чтобы меньше сочилось…

Сержант помолчал, обдумывая ситуацию. Скрутив и раскурив самокрутки из крепчайшей махры, ребята затягивались дымом, успокаивая нервы.

— Так, кончай перекур! Чем быстрее доставим диверсанта, тем скорее пошлют группу на помощь шофёру. Вперёд!

Они подняли безучастного «Кошкина» и почти волоком потащили в комендатуру, располагавшуюся через два квартала на углу Карла Либкнехта и Грязнова в четырёхэтажке водников напротив завода имени Войкова.

Город молча наваливался на патрульных слева и справа химерическими тенями ночного мрака. В уцелевших домах не светилось ни единого огонька. И ещё действовала на нервы тотальная гробовая тишина теперь уже тылового города.

Петлюку ещё рассказали, что было следствие, но проводили его представители Москвы, которые сразу же забрали «капитана НКВД» в столицу. Говорили, что ему якобы дали 25 лет. Но это были, понятно, только разговоры. Судили мерзавца закрытым судом пресловутой «тройки» по законам военного времени. А вышка тогда ещё была ой как в ходу…

Когда Пётр Прохорович «переварил» эту драматическую историю, то понял, кто был таинственный «капитан Кошкин». Но он почему-то не доложил по службе и вообще ни одной живой душе ничего не рассказал…

© Олег Зоин uniatik@yahoo.com
Запорожье – Набережные Челны